"Я ИМ ПОКАЖУ!"
Он прислушался. В квартире было тихо, ни звука. Затаилась? Или может ушла? Если честно, он уже устал кричать. Слезы тоже кончились. Что делать дальше он не знал. Продолжать истерику по-видимому не было смысла. И сил тоже не было. Раньше подобного не случалось, мама никогда не позволяла себе оставлять его в таком состоянии. Сразу, или уж во всяком случае задолго до того как он начинал выдыхаться, она прибегала на его рев, бывало даже отпрашиваясь с работы, вытирала слезы, утешала, успокаивала, рассказывала какой он замечательный и как у него все будет хорошо, потом, в будущем. Время шло, а прекрасное обещанное будущее не наступало. Наоборот, становилось все хуже и хуже. Мир делался все жесточе, люди беспощадней, друзья предавали один за другим, и вот теперь когда он остался совсем один от него отворачивается единственный на свете близкий человек - мама. Неужели и такое возможно?! В отчаянии он попытался побиться головой о стену, но это оказалось больно и он удовлетворился тем, что стал отколупывать и обрывать кусочки обоев. Решено! Он не станет больше плакать, никогда. А еще никогда и никому не скажет больше ни слова. Так и будет лежать здесь, безучастный и молчаливый, пока не умрет от голода. Он больше не снизойдет, он отвергает! Людей, их мир, их жизнь.
Негромко повернулся ключ во входной двери. Ушла или вернулась? Что происходит? Почему сегодня все не так как обычно? Ага, шаги на кухню, значит вернулась. Что-то булькает. Хорошо, что у них такая слышимость, он слышит ее, она его, вообще-то замолчать и гордо умереть он всегда успеет, но может быть перед этим попробовать поплакать еще раз, в самый-самый последний раз? Он жалобно скривил рот, издал горлом несколько рыдающих звуков, но выдавить слез так и не смог. Ладно, сойдет, если зарыться лицом в подушку и повздрагивать плечами получится вполне убедительно. В конце концов главное чтобы было слышно подумал он и затянул - "А-а-а-а...". За криками он не заметил как в комнате оказались чужие.
- "Давно это с ним?" - спросил незнакомый мужской голос.
- "Часа два, может чуть больше..." - глухо ответила мать.
- "Нет, я спрашиваю вообще, как давно началось, месяц, полгода, год?"
- "Всегда такой был..." - голос матери стал еще глуше.
- "Так-так... Поверните-ка его!"
Грубые руки схватили, дернули, и вот он уже сидит на своей кровати испуганно таращась на неприятного человека средних лет в белом халате и двух молодых амбалов с бандитскими лицами.
- "Сколько лет?" - спрашивает человек в белом халате, спокойно, без любопытства глядя на давно небритого с клочковатой бородой "мальчика".
- "Двадцать девять..." - отвечает мать чуть слышно, ее губы еле шевелятся и вздрагивают.
- "Раньше надо было обращаться!" - строго говорит неприятный человек.
- "Да... наверное... может быть..." - мать совсем растеряна, ее слова звучат малоразборчиво. Но внезапно она возвышает голос:
- "Он нормальный! Только очень чувствительный! Нервный! Артистическая натура! Понимаете?"
- "Так-так..." - говорит доктор переводя взгляд с матери на сына и с сына снова на мать, - "Так-так... Имя?"
Мать зыркает на сына глазами и быстро отвечает за него - "Ваня. Иван. Пупок, фамилия такая."
Но тут бородатый мальчик внезапно нарушает свое молчание и произносит немного надтреснуто и все-таки с важностью:
- "Иоанн."
- "Шутит! Он шутит! Юмор! Понимаете?" - мать мелко смеется, суетливо бросается к шкафу, начинает вытаскивать документы.
- "Не стоит. Сейчас я сделаю успокоительный укол и мы уйдем. Да, не забираем, не волнуйтесь," - предвосхищает доктор вопрос напрягшейся в струну матери. "Но в самое ближайшее время вы должны подойти к вашему участковому психиатру, вот, я пишу направление. Если проигнорируете и соседи снова будут жаловаться на шум... Ну, сами понимаете."
- "Понимаем, понимаем," - быстро тараторит мать, - "мы пойдем, обязательно пойдем. Правда?"
И она пытается заглянуть в глаза своему отпрыску. Но тот смотрит в сторону и молчит.
Соседи! Твари! Без году неделя как вселились, а уже качают права! А у самих собака лает и вечно музыка. Веселиться значит можно, а страдать нельзя? А если человеку плохо?
Плохо Ване было всегда. С самого детства. Сколько себя помнит. Другие ребята дразнили его, он их боялся, прятался, плакал в бессильной злобе. Школьные годы всегда вспоминал как самые тягостные в своей жизни. Но потом судьба как будто улыбнулась ему. Из нескладного мальчика с длинными руками и ногами он превратился в высокого юношу с орлиным профилем и романтически мрачным взглядом. Это и решило его судьбу. Без особого труда он поступил в театральное. "Фактурный" - единодушно постановила приемная комиссия, - "Берем, выучим." Но выучить Ваню оказалось не так-то легко. Нет, поначалу все шло хорошо, даже отлично. Детские обиды не прошли даром, накопленный яд то и дело прорывался наружу. Теперь уже не его, а он сам прекрасно, метко и зло мог передразнивать любого. Его клички прилипали, его словечки и афоризмы подхватывались - молодость любит бравировать цинизмом. Впервые в жизни у него появились друзья. А еще девушка. Он, правда, считал ее глуповатой, но она смотрела на него снизу вверх глазами полными такого робкого обожания, что его черствое сердце дрогнуло. Им восхищались, его боялись, он чувствовал себя повелителем мира. И переименовал себя в Иоанна. Сначала в шутку, потом стал требовать чтобы так его называли друзья и наконец стал так подписывать работы в училище - Иоанн, Грозный.
Но торжество длилось недолго. Что-то начало разлаживаться. Все чаще придирались преподаватели. Причем в вину Ване-Иоанну ставили не только его собственное поведение, но и поведение его окружения, на которое он якобы плохо влиял. С друзьями начались ссоры. Предателей, поставивших успеваемость выше его общества, Иоанн отлучил от своей особы. Пусть знают! И пусть кусают локти, когда оставшись, пусть с небольшой, но до конца верной кучкой почитателей, он создаст собственный театр. И собственный театральный институт на его основе. Это была его самая горячая, самая заветная мечта. Поэтому новость о своем отчислении он принял не только спокойно, но даже с радостью - он свободен! Теперь он им всем покажет.
Но дальше начались трудности. Нужно было помещение. Естественно, должен же театр где-то располагаться. Придирчиво осмотрев все заведения культуры, дворцы и особняки в городе Иоанн заявил, что здание нужно строить с нуля, потому что его театр не будет походить на прочие, он должен поражать воображение сразу, одним своим видом. И он отдал распоряжение своей свите выстроить ему такой театр. Свита исчезла. Вся. За исключением одной только девушки Алены, продолжавшей как и прежде смотреть на него преданными собачьими глазами и называвшей его теперь "король в изгнании". Ему это нравилось. Но не нравилось то, что дальше влюбленных взглядов и раболепного лепета дело не продвигалось. Он перепробовал все: манипуляции молчанием, выговоры, нахмуренные брови и даже раз, к огромному своему стыду, расплакался перед нею. Все было бесполезно. Алена непонятно отчего уперлась, и так же как и остальные категорически отказывалась выстроить ему театр. К тому же у нее начал стремительно портиться характер, она то истерила, рыдала и просила прощение, то вдруг внезапно озлившись набрасывалась на него с упреками. Это было невыносимо. И однажды он заявил ей, что больше не намерен терпеть перепады ее настроения, что если она психически больна то пусть лечится, и что если она действительно так любит его как о том говорит пусть подтвердит это делами. Или пусть убирается из его жизни. Алена убралась. Это было неожиданно и обидно, било по самолюбию, но главное, он вдруг обнаружил, что снова остался совсем один.
Впрочем, давешние якобы друзья иногда появлялись в его пространстве, чаще виртуальном. То кому-нибудь из них вдруг приходило в голову поздравить его с каким-нибудь праздником и спросить как у него дела. Иногда их внимание даже трогало его, но чаще выводило из себя - какие дела?! Если они сбежали так и не создав для него театра. Дураки! Какие же они дураки! Он прославил бы их на весь мир, его театр имел бы ошеломляющий успех - он знает. В своих мечтах он был величайшим режиссером всех времен и народов, реформатором затмившим Станиславского. Он взял бы себе псевдоним Грозный и правил бы сурово, но справедливо. А они посмели предложить ему - ему! поработать машинистом сцены с п е р с п е к т и в о й выходить сначала в массовке, а затем, доучившись, перейти в труппу их жалкого театришки. Ха! Всю жизнь мечтал! Подобные предложения он даже не удостаивал ответом. Пару раз его позвали на съемки. "Надеюсь роль главная?" - он постарался вложить в голос все отпущенное ему ехидство. Больше ему не звонили.
А потом они украли его мечту. Он узнал об этом об этом случайно, листая ленту в интернете. Маленькая заметка рассказывала о том, что в их городе открылся новый экспериментальный театр-лаборатория, и несколько знакомых лиц из его прежней свиты были на фотографии. Он почти перестал заходить в сеть. Так, иногда, когда уже совсем невмоготу было сладить с эмоциями он выкладывал посты с цитатами, или писал свои на темы бездушного холодного мира в котором затерян одинокий отчаявшийся человек. Собирал какое-то количество лайков, реже комментариев, но никто не приходил чтобы избавить его от невыносимой тоски, никому не было до нее дела, никто не хотел сделать его счастливым. А когда он в неконтролируемом порыве откровенности заявлял об этом миру ему присылали ржущие смайлики - грубые животные лишенные тонких переживаний.
Он плакал теперь едва ли не больше чем в детстве. Попробовал отвлекаться от грустных мыслей телевизором, но и от телевизора было одно расстройство - там то и дело мелькало то одно то другое ненавистное знакомое лицо. Где-то своим чередом шла жизнь со съемками, спектаклями, весельем, и только он был выключен из нее, сидел в своей норе как крот. Это было ужасно, несправедливо и совершенно немыслимо. Ведь он талантливее их всех, в десять, сто, тысячу раз! Всех вместе взятых!
Но все глуше жужжание роя воспоминаний. Все отстраненней мысли. Спокойно, почти без боли подумал Ваня о том, что ему скоро тридцать, что к этому возрасту человек уже должен чего-нибудь достичь в жизни, а у него ничего нет. Но мама говорит, что все будет хорошо. Будет? Его уже столько раз обманывали! Если обманет и мама значит жить ему попросту незачем. Он вскроет себе вены, или может повесится, и тогда, увидев его похолодевший окровавленный труп, они взвоют и поймут как много они потеряли, какого гения, какие возможности. Он им покажет! С этими мыслями Ваня засыпает. Он улыбается во сне, впервые за долгое время. Он кажется почти счастливым. Лекарство начинает действовать.
(Все совпадения случайны)
Романа Великородова
21.11.2020